Он не помнил, как попал сюда. Свет ламп едва пробивался сквозь вечную полутьму, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени. Коридоры тянулись без конца, одинаковые, как кошмар на повторе. Воздух пах сыростью, пылью и чем-то металлическим. Звук собственных шагов эхом отражался от кафеля, смешиваясь с далеким, неумолчным гулом, будто где-то в глубине все еще ходили поезда.
Сначала он думал, что заблудился. Потом понял — это ловушка. Стены, казалось, дышали, сдвигаясь едва заметно, когда он отворачивался. Временами на периферии зрения мелькали силуэты, растворяющиеся в повороте. Его разум начинал скользить по наклонной, цепляясь за детали: трещину на плитке, которую он уже видел трижды, но в разных местах; внезапный ледяной сквозняк из запертой двери; цифры на табличках, меняющиеся сами по себе.
Инстинкт подсказывал бежать, но паника была роскошью. Чтобы вырваться, нужно было видеть. Замечать все, что нарушало безупречную, удушливую логику этого места. Искать сбой в системе. Его единственной путеводной нитью стала мысль, пробившаяся сквозь нарастающий ужас: где-то здесь существует Выход №8. Не дверь, а разрыв. Аномалия в самой аномалии. Пропустить ее — значит навсегда остаться в этом лабиринте, где безумие стало единственным спутником.
